​Всегдашне-идеальное

Всегдашне-идеальное

(The Perfect Routine)

Просыпаюсь с трудом: веки налиты сонной тяжестью, все прочее — еще тяжелее. Первое, что ощущается при попытке шевельнуться. Два года назад я по утрам на полном автомате летала по дому, а сейчас первый же шаг в направлении санузла напоминает, как сильно ты меня изменил, с какой любовью планомерно вел меня к нынешним десяти пудам живого веса. В душе скорее кручусь под струями, мыться как-то иначе — трудно; дверцы кабинки запотевают от моего тяжелого дыхания, руки болят — тянуться туда-сюда и доставать неудободоставаемые местечки еще тяжелее. Как обычно, повторяю все ту же мантру: это мой выбор, я поступаю так, как хочу сама, могу в любой момент притормозить или остановиться вовсе, и я в этом направлении зашла совсем не так далеко, как тебе кажется. С каждым днем я все меньше этому верю.

Выбравшись из душа, вижу халат — тот, что сшили для меня по спецзаказу, там, где ты его повесил, мягкий и безразмерный, само воплощение уюта. Запахиваю его и уделяю собственному отражению на полторы секунды больше времени. Пухлые щеки, плавно перетекающие в двойной подбородок. Скрытый в складках халата скромный бюст. А ниже — то место, где давно уже нету талии, ленивая тучная выпуклость, которая выпирает передо мной еще до начала дня. Я точно знаю, каким будет нынешнее утро, и как бы ни обещала себе притормозить — уже чувствую, что категорически этого не желаю.

Перед тем, как выйти к тебе, скручиваю косячок. Тоже часть каждодневного ритуала, почти такая же важная, как сам завтрак. Доброе утро, выдыхаю я, и твой ответ, теплый и радостный, приятно пробирает меня до печенок. Выхожу на крылечко, халат свободно развевается, и присаживаюсь, покуривая, позволяя утреннему воздуху разбудить меня, а травке — довершить приведение в нужный настрой. Слышу, как ты внутри шарудишь на кухне, и с каждым звуком мне все больше не терпится. Лязг сковородки, стук буфетной дверцы… и как ты тихо мычишь свою любимую мелодию, как поступаешь всегда, когда занимаешься любимым делом.

К середине косячка о завтраке я уже думаю как о самой важной части предстоящего дня. Два сандвича — ты настаиваешь, что это минимум миниморум. Кофе. Шипучка. Пончики, от которых я намерена отказаться, всякий раз повторяю себе. О, эти сделки с собственной совестью, хрупкие планы, которые помогают мне думать, что я персона дисциплинированная, хотя прекрасно знаю, чем они все закончатся. Может быть, сегодня я съем всего один пончик. Может быть, сандвичи съем и все. Может быть, я смогу сказать «нет». А потом перед мысленным взором возникает твоя улыбка, твоя скромная гордость, когда ты смотришь на меня и заботишься обо мне, и все эти мои «может быть» истончаются, аки предрассветный туман с первыми лучами солнца.

Возвращаюсь в дом, а там уже меня ждет всегдашняя картина. Два маленьких столика ты придвинул к дивану точно так, как надо, и на каждом все разложено с церемониальной практически точностью. Я знаю, что будет дальше, и даже сейчас жар поднимается на уровень шеи, а промеж ног давно уже все готово. Развязываю пояс халата, позволив ему соскользнуть на пол, и осторожно опускаюсь на тебя, я слишком тучная и неловкая, меня слишком много, ворчу, что я уже для такого слишком большая, слишком тяжелая, и вообще разок вот так вот попробовать еще ладно, но каждое утро… — а ты в ответ тихо смеешься и велишь мне не ерзать, твои руки на моих бедрах, направляя надежным штурвалом, и вот я уже точно там, где ты желаешь, и ты — тоже.

Собственно, этот этап срывает у меня все предохранители еще до того, как я приступаю к еде — то, как ты меня фиксируешь, словно иного места для меня и быть не может, словно именно для такой позиции я и создана. В эти мгновения я чувствую себя уязвимой, послушной и покорной твоей воле — и да, я давно уже бросила прикидываться, что мне это не по душе. Всей основательной нижней частью своей я расплываюсь по тебе, ты — во мне и при этом малейшего движения даже не пресловутого нефритового жезла, а любого твоего шевеления достаточно, чтобы управлять мною, я вся твоя, и подношу еду к губам, и весь мой мир теперь — это твои руки, твой голос, загруженные едой столики и тихая уверенность в том, что ты создал этот распорядок специально для меня, чтобы мне легче было отдаться на твою волю.

Сандвичи громадные — ты знаешь, что такие я и люблю. Двойной шматок мяса, шесть полосок ветчины, два яйца, три ломтика сыра, плюс щедро, без меры, намазанное на хлеб масло. Первый я сметаю быстро, ибо голодная. Второй съедаю, потому что ты его мне скармливаешь, поглаживая при этом мой живот. С некоторых пор ты стал более требовательным и властным, отчего я таю еще быстрее, все эдак восхищаясь и покачивая головой, говоришь, мол, наверное, надо делать на завтрак четыре сандвича, спрашиваешь, не стыдно ли мне после такого, а твой жадно-восторженный взгляд я чувствую не кожей даже, а всем своим существом, и каждое твое слово бъет в точности туда, куда ты желаешь, и каждое слово твое отодвигает еще дальше в туманы былого ту версию меня, которая еще наивно верила, что у нее есть какие-то ограничения.

Кофе, и лимонад, и съедено уже больше, чем я себе же обещала, и я уже не на вершине даже, а выше, среди облаков, мягко-расслабленная, как тебе больше всего и нравится. Достаточно налопамшись, чтобы о движениях думать уже не особо хотелось. Достаточно налопамшись, чтобы и думать не тянуло. Тебе именно так и нравится, когда я вся, как то облако, разнеженная и податливая, когда я перестаю изображать борьбу с собственным здравым смыслом и просто отдаюсь на волю течения. Тогда-то ты и подносишь к моим губам пончики, и слова твои становятся одновременно мягче и требовательнее, и завтрак перерастает в нечто большее, нежели утоление голода — в обоих смыслах, — и здесь нет места ни беспорядку, ни насилию. Это просто всегдашний распорядок дня, отточенный инстинктами.

И в такие мгновения я ни о чем не беспокоюсь, ведь ты всегда внимателен и заботлив со мною, даже когда получаешь именно то, чего хочешь — именно потому, что получаешь то, чего хочешь, ты точно знаешь, насколько можно надавить, как не перейти тонкую грань между удобством и перебором, как поддерживать мой организм в состоянии «душевно облопамшись» и «я вся твоя», но чтобы не возникало и тени беспокойства. Возможно, частично поэтому я и позволяю себе соскальзывать все дальше в эти пучины. Ведь с тобой все это ощущается управляемым. Намеренным. И даже заботливым. Это опасно, действительно опасно, потому что позволяет мне делать вид, что я просто позволяю себе получать удовольствие, а не что распорядок этот потихоньку и методично переписывает все мое существо.

Когда завтрак — и все прочее — наконец завершаются, ты, уж не знаю, каким чудом, выскальзываешь из-под меня и помогаешь мне перекатиться на диване в то положение, которое, как ты прекрасно знаешь, больше всего люблю я. Заботливо-привычно устраиваешь мне из подушек и одеял уютное гнездышко, в котором я растекаюсь, чувствуя себя избалованной тучкой под надежнейшим приглядом. Оглаживая мою тушку там и сям, ты словно восхищаешься делом рук своих, восхищаешься своей прелестью, раскормленной и полностью твоей. А я лежу, ощущая, сколько слопала нынче утром, как меня распирает изнутри, и тепло-ноющее удовольствие от того, что меня сейчас настолько качественно удовлетворили, что я уже могу только растечься по подушкам и позволить тебе делать все остальное.

А ты на этом этапе никогда не спешишь, и от этого мне еще больше срывает крышу. Ты не спеша устраиваешь меня именно так, как хочешь, касаясь моего живота, ласково погружая пальцы в мягкую тучную плоть, останавливаясь там и сям с видом столь гордым, что я — даже после всего — краснею. То, как ты при этом смотришь на меня сверху вниз, красноречивее любых слов, они просто не нужны. И все-таки ты говоришь это вслух, как всегда, потому что хочешь, чтобы я это слышала, а не только ощущала. Тихим и довольным тоном ты говоришь, что я твоя бесценная раскормленная обжора, и я краснею, а промеж ног вновь начинается пожар, и да, мне стыдно, но… я не хочу, чтобы это прекращалось.

Когда ты говоришь что-то вроде этого, я пытаюсь сделать вид, что мне неловко, я мысленно говорю себе — надо сопротивляться, хоть одним движением, хоть одним словом, хоть как-то собой управлять, хоть чем-то быть похожей на себя-прежнюю, которая еще наивно верила, что у нее есть какие-то ограничения. Но я так облопалась и мне так уютно и так безнадежно лениво выныривать из объятий твоей всегдашней заботы, что даже мысль об отказе кажется неправдоподобной. И ты тоже это знаешь. Ты смеешься, когда я задеваю что-то не то, словно моя неуклюжесть — очередной аспект всего этого представления, очередное доказательство, что все это нравится мне больше, нежели я готова признать. И хуже всего то, что ты прав. Я сейчас уже настолько разогрета и растеклась лужицей, настолько едина с диваном и с тобою, что нет смысла делать вид, будто я не понимаю, что именно ты делаешь — а ты, вновь и вновь погружаясь в меня, неспешно и плавно, обеими руками оглаживаешь мой живот, легонько жмакая там и сям, каждым прикосновением напоминая мне, как много я слопала — и сегодня, и за эти пару лет, — и насколько бессмысленна сама мысль скрывать сей факт от кого-либо.

Когда ты приближаешься к вершине, голос твой всегда меняется, ты этак восхищенно-удивленно пыхтишь и слегка ускоряешься, словно от восторга уже сдерживаться не можешь, и это правда — не можешь, ты весь во мне, на мне, сжимаешь меня и посмеиваешься моему смущению, когда вновь заводишь речь о том, что однажды во мне будет все пятнадцать пудов, словно это не твоя безудержная фантазия, а просто неизбежный очередной шаг, словно настанет день, когда я буду настолько мягче, настолько толще, настолько более зависимой от всегдашнего распорядка, который ты построил вокруг меня. Опускаю взгляд и делаю вид, что это же невероятно много, что у меня такая цифра даже на уши не налазит, но тело мое радостно трепещет, предательски выдавая мое истинное отношение к данному вопросу.

Потом ты вновь оставляешь меня валяться в подушечном гнездышке и проверяешь, удобно ли мне, прежде чем уйти на работу. Беспечность, безразличие — это не о тебе, ты всегда до безумия заботлив и внимателен, ты складываешь рядом запасы вкусняшек, чтобы мне не пришлось далеко тянуться, и не забываешь напомнить, что вкусняшки — это хорошо, но ты ожидаешь, чтобы я и о настоящем обеде не забыла, ха, как будто я на подобное способна, вяло кивнув, я уже начинаю прикидывать, что будет сегодня на обед. В твое отсутствие я вроде бы могу собраться с духом и питаться правильно… только вот уже сейчас, когда я лежу, вся раскрасневшаяся, с переполненным желудком и приятным теплом промеж ног, когда тело мое столь живо помнит твои прикосновения, а в ушах звучат твои слова, я уже чувствую, насколько маловероятно подобное поведение.

Я сама уже не могу поверить собственным обещаниям, данным хоть вслух, хоть мысленно. Я никогда не позволю себе дорасти до двенадцати пудов, повторяю я. А твои фантазии насчет пятнадцати — это просто ты меня дразнишь, чтобы полюбоваться моей реакцией, чтобы я покраснела и засомневалась. Но вот ты ушел, а цифра эта — пятнадцать пудов — вновь и вновь возвращается, тяжкая, словно пророчество. Потому что истина в том, что каждое утро, подобное сегодняшнему, делает следующее — еще вероятнее. Каждый раз, когда я позволяю себе слопать больше, чем нужно бы — это прецедент. Каждое отрицание становится все более зыбким. И где-то за всеми этими неуклюжими попытками изобразить, что я сохраняю контроль над ситуацией, кроется жуткое — и жутко притягательное — подозрение, что ты давно знаешь меня лучше меня самой. Что твои разговоры насчет пятнадцати пудов — это не фантазии, нет. Это планирование.

Ведь каких-то два года назад я была упитанной, но вполне себе обычной пятипудовой барышней, которая наивно верила, что у нее есть какие-то ограничения...