Мелани

Мелани
(Melanie)

 

1. За покупками

Стою на остановке, жду автобуса. Ноги болят. Почему эти таратайки никогда не приходят вовремя? Опираюсь плечом на столб, жую шоколадку и упираюсь взглядом в поворот дороги, словно надеясь наколдовать автобус из ниоткуда единственно силой мысли и упрямым взором. Тут до дому в общем-то не слишком далеко, но черта с два я буду тащиться пешком и перетруждать ноги, которым и так приходится тащить на себе немалый груз.
В город меня утром погнало желание приобрести новые шмотки, но нашла только приличные спортивные штаны из эластика. Помимо них, две торбы загружены всякой снедью. В кондитерской полная распродажа, мимо такого я пройти, естественно, не могла, вот и затарилась печеньем, бисквитами, пирожными и шоколадками, взяв сколько могла унести.
Ну ладно, ладно. За этим и отправилась на самом-то деле. Одежда, конечно, тоже нужна, но с дивана меня может поднять только желание что-нибудь слопать.
Выбрасываю обертку от шоколадки, ныряю в карман куртки. Радостно улыбаюсь: кажется, еще одна осталась. Добываю батончик, разворачиваю одним опытным движением, впиваюсь в него зубами. "Марс" — мой любимый, как раз когда пошла на автобус, в пакете было шесть штук. Скоро ужин, сражаюсь с голодными спазмами.
А вот и автобус, ура, а то как раз батончик закончился. Наконец-то я сяду и дам ногам отдохнуть! На автомате оправляю рубашку, одергиваю ее вниз. Слишком тесная, пуговицы того гляди, оторвутся. Ткань жмет подмышками, а если я вытягиваю руки — снова задирается вверх, приоткрывая нижний край живота. Ничего не поделаешь.
Влезаю в автобус, быстро осматриваюсь, куда бы мне втиснуться. Одной сидушки мне маловато, тогда примерно половина меня свешивается в проход. Ура, вон свободное двойное сидение, туда и устремляюсь, по возможности маневрируя собственной тушкой и двумя торбами. Незамеченной мне добраться до места не удается — взгляды сидящих поднимаются и упираются мне не в лицо, а в область чуть пониже бюста. Ничего, я привыкла.
Уфф, села. Пристроила на остатке свободного места обе торбы и наконец-то расслабилась.
Быстрее бы домой. Нет, в принципе-то мне и в городе было нормально: пообедала бургерами, а через полчасика решила поднять настроение еще парой плюшек и большой чашкой горячего шоколада со сливками. Просто хочется как следует отдохнуть, в родных стенах, где уютно и все свое-близкое… Что, интересно, мама приготовит на ужин? Наверное, пиццу и жареную картошку. Или большой-большой десерт, чтобы и на завтрак осталось… У меня уже прямо слюнки текут. Вот бы сейчас да творожник с ирисками и пудинг… а потом еще шоколадное мороженое...
Взгляд в окно — ой! Быстро тянусь к кнопке звонка. Так замечталась, что чуть остановку не проехала!
Все, теперь еще пять минут пешком до дома. Каждый шаг и каждый камень здесь я знаю наизусть. И мои бедные ноги тоже. С моим пузом перемещаться быстрее, чем аккуратно переваливаясь с боку на бок, физически невозможно. А с учетом всего съеденного за день, пожалуй, это еще сложнее. Да, я барышня крупногабаритная. На девятнадцатом году жизни уж можно как-нибудь с этим фактом свыкнуться. Особенно с учетом того, что все эти годы я в объемах никак не уменьшаюсь.
В общем-то я никогда и не стремилась к обратному. А если вдруг и случалось усомниться, правильной ли дорогой я иду — достаточно просто попробовать мамину великолепную стряпню, как следует прочувствовать уютное тепло, которое разливается от нее внутри, и тогда осознаешь, что ни одной капли этого наслаждения мимо пройти просто не должно, и вот желудок уже наполнен, а сомнения испарились. Мамина готовка — это нечто особенное, отказаться от нее не в силах человеческих. Иногда я чувствовала себя не в своей тарелке, видя, что габаритами перекрываю всех сверстниц (а последние лет… несколько — и практически всех знакомых взрослых); но десять минут в родных стенах, с маминой кулинарией в пределах протянуной руки, и вот я уже в полном ажуре и никаких неудобств не испытываю.
Со лба капает пот, колени и спина ноют. Спокойно, уговариваю я свою тушку, еще немного усилий, и я дома. Сяду, а лучше прилягу, расслаблюсь и отдохну. И ближайшие несколько дней из дому — ни шагу!
Вся запыхавшись, добираюсь до крыльца. Открываю дверь, и изнутри вырывается порыв теплых ароматов, отогнав холодный зимний воздух. Дом. Тепло и уют. Улыбаюсь и вхожу.
— Привет, детка, — доносится из кухни мамин голос.
Закрываю дверь, оставляю торбы в коридоре и медленно переваливаюсь в направлении гостиной.
— Привет, — отзываюсь я и падаю на диван. Судя по запаху, мама снова что-то печет. О, этот запах! В нем есть нечто невыразимо успокаивающее, обволакивающее, утихомиривающее. Мамина кулинария. За выпечку она берется не каждый день, но раза четыре в неделю так точно. Кексы, бисквиты, или роскошные, сдобно-сочные шоколадные коржики. С детских лет эти ароматы у меня связаны с уютом и безопасностью.
— Коржики? — спрашиваю я, нашаривая пульт от зомбоящика.
— Да, детка. Хочешь немного перед ужином?
— Да, пожалуйста!
Только-только из духовки, она даже не сбросила их в вазочку, так с подносом и дает.
— Как раз поставила следующую порцию, — широко улыбается и ставит на кофейный столик прямо передо мной.
— На вид — просто чудо!
Слегка сжимает ладонью мое плечо.
— Как в городе, детка? Нашла что хотела?
Беру с подноса первый коржик.
— Моего размера почти не было, мам. Купила черные штаны, ну и немного вкусностей.
— Ну, ничего страшного. Пообедать не забыла?
— Ну что ты. Взяла бургеров, выпечку и еще горячего шоколада, вкусный.
— Вот и молодец, — и возвращается на кухню.
Предвкущающе облизываюсь и медленно, растягивая удовольствие, откусываю четверть коржика. Роскошный, сытный и пышный, изнутри сочится смесь двух шоколадных соусов. Не могу удержаться, тихо застонав от радости. Вот чего мне так не хватало с самого утра.
Так, чтобы два раза не вставать — сгребаю весь поднос и ставлю на диван справа. Включаю зомбоящик, раздвигаю ноги пошире и откидываюсь на уютные мягкие подушки. Напряжение потихоньку уходит, я расслабляюсь. Пузо беззаботно свисает между ног, теплый воздух щекочет оголившееся подбрюшье, вынырнувшее из-под рубашки. Ладно, все равно с одеждой сейчас ничего не сделать. Во всяком случае, топать наверх к себе и переодеваться во что-нибудь, что пока еще налазит, я сейчас точно не собираюсь.
Забрасываю в рот следующий коржик. Что там у нас на ужин?

 

2: У телевизора

Кручу в пальцах каштановую прядь собственных волос и переключаю на свое любимое шоу. Мамины коржики такие шоколадные и великолепные, что я сметаю их в одно мгновение. Вот интересно, откуда у организаторов столько денег, чтобы просто раздавать их участникам? Нет, за людей-то я рада, но все равно...
Ну вот, коржики закончились. И ладно, все равно пора ужинать.
— Мам, а что у нас на уж… — останавливаюсь, потому что мама как раз появляется в дверях с большой миской макарон с сыром. Мои любимые. Ну, не только они, но все равно.
— Я сейчас принесу тебе молоко и горячий шоколад, хорошо? — спрашивает она.
— Мммм-мммм, — отвечаю, уже набив рот. Мамины макароны самые лучшие на свете, с другими никакого сравнения. Пухлые, душистые, сочные.
На канале врубают похудательную рекламу. Почему-то сегодня она меня особенно расстраивает, выключаю звук.
— У тебя ноги, наверное, совсем устали, столько ходить, — говорит мама. Садится рядом со мной с собственной тарелкой, но прежде чем приняться за еду — стаскивает с меня туфли и носки. Очень сосредоточенно. Ох, так и правда лучше. Остались разве только брюки… приспускаю их сантиметров на десять, и высвобождаю пузо практически полностью. Совсем другое дело.
Начинается шоу; снова включаю звук и приступаю к своему любимому занятию — ужину. Шоу на эрудицию; лично мне всегда больше нравятся "рулетки", где чистая игра с удачей. Ставлю миску на верхнюю часть своего пуза, как на полку; надежно, тепло, успокаивает. Надо же, парень только что выиграл новую тачку, потому что он знал все африканские столицы. Забрасываю в рот одну горку любимых макарон за другой. Где находится Африка, я знаю, но вот почти все эти страны для меня — темный лес, а уж столицы и подавно… Моя порция раза в три больше, чем у мамы, но под телевизор, вот как сейчас, я могу слопать все и не заметить.
После шоу — комедийный сериал. Макароны со дна миски самые вкусные, а сытный сырный соус просто божественный. Мне нравятся сериалы, где шутят по-доброму, без приколов ниже пояса, а с персонажами хочется по-настоящему подружиться. Хорошо, что мама мне нагрузила такую большую миску, ведь сколько бы я ни съела — когда ложка скребет по дну, всегда грустно.
А вот с этим парнем из сериала я бы и правда познакомилась поближе, так и вижу, как мы с ним целуемся. Странное чувство… я сама не замечаю, как начинаю заглатывать макароны практически не жуя, и вот их уже нет, глубоко вздыхаю и отставляю миску в сторону.
Вот оно, то волшебное, чудесное ощущение, которого я ждала весь день: когда в желудке тепло и сытно, а моя усталая и неуклюжая тушка просто валяется и отдыхает.
— Добавки хочешь, детка? — спрашивает мама, увидев, что миска моя опустела. Она просто прелесть. Всегда заботится, чтобы мне хватило еды. Я уже собираюсь отказаться, но тут снова врубают рекламу — и снова про похудание!
— Да, пожалуйста, и можно побольше масла?
Мама уносит на кухню тарелки и стаканы. Звук я отрубила, но картинки "до" и "после" с экрана никуда не денешь. Я куда толще, чем все их "до". От этого мне неспокойно. Терпеть ненавижу такую рекламу. Она намекает, что с тобой, дражайший телезритель, что-то не так… Закрываю глаза, и возвращаюсь в реальный мир, лишь когда с кухни возвращается мама с добавкой. Такая же миска, как в первый раз.
А тому милашке-парню в сериале сегодня не везет, все, что он ни делает, оборачивается к худшему. Размешиваю комок блестящего масла в горячих макаронах, пока он не растворяется полностью. Ну вот, ему выписывают штраф за превышение скорости, а ведь за рулем был вовсе не он! Чушь. Даже отдохнуть человеку не дают. Снова устраиваю миску на пузе; тяжеловато все-таки — впрочем, как только я принимаюсь за еду, великолепный, потрясающий вкус маминых макарон заставляет забыть о любых неудобствах.
Стараюсь есть не спеша, наслаждаясь каждой ложкой. Запиваю жирным и вязким молоком. Ну вот, хоть в чем-то ему повезло, зачислили в университет. Молодец. Мама приносит второй поднос с коржиками. Меня в университет тоже зачислили, но мама не выпихивает меня из-под родного крова — да и мне здесь, дома, так хорошо...
— Доедай ужин, Мелани, и тебе достанется остаток коржиков, — улыбается она.
И тут я понимаю, что снова переборщила. Желудок переполнен и громко жалуется. Под комедию и не заметила. Но последние четыре или пять ложек макарон я все-таки в себя упаковываю, и мама кивает, видя, что миску после моих стараний можно особенно не мыть.
А коржики искущающими квадратиками так и смотрят с подноса… и хотя живот возражает, я сразу принимаюсь за них. А мой парень как раз расстается со своей школьной пассией. У меня за них сердце болит. Шоколад приторно сладкий, запиваю его молоком. Она уезжает, вся в слезах; у меня глаза тоже на мокром месте. Забрасываю в рот по два коржика сразу, чтобы покончить с ними побыстрее. Молоко, коржики, молоко, и когда по экрану ползут титры, на подносе остаются только крошки.
И снова эта идиотская реклама. А я вдруг понимаю, сколько же слопала только за последний час — почти целую кастрюлю макарон с сыром, два подноса коржиков, и литра полтора молока. Да уж. Чувствуется. Мне и дышать-то тяжело, так переполненный желудок давит на диафрагму. Но насколько же вкусно все это было… Мама тоже знает, что я переборщила, и оставляет меня одну, отдыхай, мол, сколько хочешь. Все, не хочу больше сравнивать свое пузо с похудательными "до", вырубаю зомбоящик и закрываю глаза.
Мысленно воображаю того парня, который обнимает меня и целует — так, как он раньше целовал свою подружку. Ну хотя бы новые черные штаны, просторные и эластичные, у меня на завтра есть, в них мое растущее пузо должно поместиться. А пока я немного подремлю, пусть переваривается. Когда переборщу, мне потом всегда как-то не по себе. Но как тут остановишься? В общем, сейчас мне хорошо и уютно. Я сыта. Чересчур даже. И погружаюсь в сон...

 

3: Новые штаны

Когда я просыпаюсь снова, уже темно и шторы задернуты. Телевизор работает, мама смотрит Икс-фактор. Медленно фокусирую взгляд на хрупкой белявочке, исполняющей старый хит Марвина Гэя. Не очень уважаю Икс-фактор, там очень злые судьи, они все время издеваются над участниками, но судя по всему, это уже занавес передачи, так что не буду просить маму переключить на другой канал. Потягиваюсь и сонно зеваю.
— Проснулась, детка? — поворачивается ко мне мама. Она тоже закинула ноги на стул, завернулась в плед и пьет чай с кексом.
— Да, мам, — и верно, проснулась, — а я долго спала?
— Часа два, — отвечает она и ставит чашку на столик. — Чайник только-только заварила. Тебе налить чашечку? С кексами?
— Конечно, — охотно соглашаюсь я.
— Сейчас принесу, — отвечает мама. Она уже поднялась на ноги; само собой, она заранее знала, что я не откажусь.
Вздремнуть после ужина — это у меня уже в норме. Отказываю себе в этом только когда в гости приходит Шерил. Мы с ней подруги, считай, с первого класса, и обе — домашние девочки. Клубы-танцульки-гулянки нас, в отличие от сверстников, интересуют мало, вот мы, две белых вороны, стали еще ближе. Мама смеется, говорит, что мы как сестры, только еще лучше, потому что не сражаемся из-за всякой мелочи.
Нередко Шерил приходит прямо на ужин, жалуется, что ее мать пытается посадить ее на диету.
— Джой, представляете, она снова забрала все мои кексы, — изображает моя подруга, уплетая макароны с сыром, пиццу иди жареную картошку.
— Я с Мелани подобным образом не поступлю никогда, — отвечает мама, в голосе ее сквозит неодобрение. Обычно после этого она кладет Шерил такую же порцию, как и мне. Сочувствует. Шерил, конечно, худенькой даже слепой не назовет, но до меня ей далеко. Я иногда отдаю ей свои старые шмотки — платья, штаны, даже белье — те, из которых я давно выросла, а Шерил как раз доросла.
Возвращается мама, несет большую чашку сладкого чая и пакет шоколадных кексов.
— Вот, родная, — ставит она их на кофейный столик.
Тут я понимаю, что мне бы надо навестить кабинет глубокой задумчивости, и протягиваю к ней обе руки. Встать я, наверное, могу и сама, но меня ведь с детства учили, что просить о помощи совершенно не стыдно.
Мама молча отодвигает столик в сторону, встает передо мной, берет меня за руки.
— Раз, два… — тихо говорю я.
— Три, — хором, я подаюсь вперед и заставляю свое тело переместиться в вертикальное положение, а она тащит весь мой немалый вес вперед, выволакивая меня из объятий мягких подушек. Встаю, перевожу дух; мама ласково сжимает мои ладони и целует в лоб.
— Я затащила твои покупки тебе в комнату, родная, — сообщает она.
— Спасибо.
Медленно, вперевалку перемещаюсь из гостиной в коридор. В желудке все еще чувствуется тяжесть ужина, отчего живот выпирает чуть заметнее и шагать несколько тяжелее. Останавливаюсь перед лестницей. Угрюмо смотрю на нее, словно это демон, с которым надо сразиться, или некое неимоверно сложное испытание, которое я, однако, должна сейчас пройти. В некотором роде так оно и есть. Вдох, медленный выдох, руку на перила, шаг за шагом, подтягиваясь выше и выше, медленно, очень осторожно, я ведь давно уже не вижу собственных ног, а с равновесием у меня и так не слава богу, с моим-то пузом и прочими телесами. На полдороги щеки мои уже горят, раскраснелись как два громадных помидора, дыхание ускоряется. В процессе каждого шага мои бедра вынуждены преодолевать не только собственный вес, но и подпихивать кверху громадное пузо, только опорой на перила и спасаюсь.
Уфф, вот и добралась. Заглядываю на обратном пути в спальню — да, мама поставила обе торбы мне на кровать. А еще немного привела в порядок эту самую кровать. Есть у меня привычка перед сном, или проснувшись посреди ночи, немного перекусывать, так что просыпаюсь я нередко среди крошек и оберток. Пытаюсь, конечно, сама убрать, но наклоняться мне очень нелегко. Приходится добавлять маме немного работы. Она не жалуется, не словом меня не попрекает, как многие другие родители. Шерил так не повезло.
Так, а ведь на мне все еще брюки и рубашка. Надо бы переодеться во что-нибудь менее стесняющее. Я, конечно, покупаю только эластик — больше на меня ничто и не налазит, — но дома предпочитаю удобные спортивные штаны и майки. О, кстати, улыбаюсь я, вот заодно новые спортивки и опробую!
Сажусь на кровать, осторожно отклоняюсь назад, стягиваю тесные, неудобные брюки с бедер, потом высвобождаю коленки и пинком отбрасываю штаны в угол. Счастье еще, что они не облегающие, главное — "талию" высвободить, а то пришлось бы попотеть, наклониться ведь мне сейчас никак… Затем расстегиваю рубашку — приходится чуть-чуть втянуть живот, иначе пуговицы не пропихнуть, — и швыряю ее в том же направлении. Уффф. Сразу легче стало. Чистую майку мама мне положила на подушку, а новые штаны надо найти в торбе...
Пока добираюсь до штанов, добываю из той же торбы шоколад, чипсы и печенье. Разумеется, спортивки должны оказаться на самом дне. Максимальный размер в наших магазинах, как правило 66, дальше — "заказывайте в Америке"; эти, уж не знаю каким чудом, оказались 68-го. С моими пропорциями мне нужны штаны с очень большим обхватом в поясе, тоже непросто найти. Дурость. Видите же, сколько нынче в ваших магазинах крупногабаритных дам, так почему не завозите нормальной одежды, вмиг распродали бы?
Ах, Америка! Там, я слышала, все больше, чем у нас. Там и перемещаются с места на место на колесах, а не пешком. И еще там чисбургеры и макароны с сыром, мои любимые, и еще много всякой вкусной и сладкой всячины, которую я с удовольствием попробовала бы. И комедии у них забавнее, чем наши. Может, я когда-нибудь найду себе парня-американца.
Не без труда я раскладываю штаны на полу и пытаюсь вроде как поднять их ногами, чтобы натянуть до колен и выше. Нелегко, а что делать? Наклониться я ведь вообще не могу. Вот и приходится… изворачиваться. Прием давно уже привычный, и все-таки на то, чтобы натянуть штаны, я трачу несколько минут. Зато они и правда удобные! Подбрюшью в них вполне просторно, а широкая эластичная резинка пояса имеет некоторый резерв, в моем случае более чем актуально. Майку натягиваю через голову и тяну вниз насколько возможно, верх кое-как влезает, а внизу, на уровне пояса, она растянута до прозрачности. Ну, что делать, зато никаких пуговиц и тоже удобно.
Кровать у меня повыше, чем диван в гостиной, с нее встать легче. Так что закончив все дела наверху, медленно и с облегчением спускаюсь обратно и возвращаюсь в гостиную.
— О, тебе очень идет, — отмечает мама по поводу обновки, — и выглядят штанишки удобными.
Поворачиваюсь перед ней, пусть посмотрит со всех сторон.
— Да, хорошие.
— И удобные. А еще шли по акции.
— Вот и хорошо, детка, а то твои старые стали тесноваты.
Беру чай с кексом и снова сажусь, радостно растекаясь по дивану всем телом. Ближайшие пару часов меня из этого уютного гнездышка и краном не поднять, вот так! По зомбоящику крутили старых добрых "Симпсонов", Гомер опять попадает впросак, я хихикаю. Люблю "Симпсонов".
Вскрываю пакет с кексами, чай ставлю прямо на пузо. По очереди обмакиваю кексы в чай и отправляю в рот целиком, взгляд в экране, а тело мое расслабляется, избавляясь от недавнего напряжения от похода вверх по лестнице и обратно.
— Мам, а Спрингфилд на самом деле существует? — спрашиваю я.
— Не знаю, родная.
— А что там дальше по программе?
— Сейчас гляну. Аэробика для полуночников.
Остается лишь скорчить недовольную гримасу.
— Ну, это не для меня.
— Знаю, родная. Найдем на другом канале что-нибудь подходящее.
Киваю, окунаю в чай следующий кекс и неспешно жую.

 

4. Завтрак для Шерил

Сижу в гостиной, поедаю мороженое прямо из коробки и смотрю мультики, и тут раздается стук в дверь. Полвторого ночи, кто в такое время может к нам стучаться, мы с мамой обычно уже спим! Мне немного страшно. Слезаю с дивана, топаю в прихожую, включаю внешнее освещение, смотрю в глазок — Шерил! Шерил, и вся в слезах!
Открываю, она вваливается, всхлипывая.
— Что с тобой?
— Мелани, это все моя мама! — выдыхает она. — Она… она выгнала меня из дома! За то, что я съела пару шоколадок! С-сука!..
Я удивлена? Нет, пожалуй. Мать у Шерил строгая и суровая, а Шерил — ну, она вроде меня, в распорядок не вписывается. Завтрак-обед-ужин у Шерил под жестким контролем, это для меня в общем не новость, но пара шоколадок? Да я за день приходую два пакета, а когда и три! Бедняжка Шерил.
Усаживаю ее на диван, где от меня наверняка еще тепло.
— Доедай мое мороженое, я пока заварю чайник, и ты расскажешь, что случилось.
— Ладно, — всхлипывает она и вонзает ложку в бело-розовую мякоть.

(Шерил)

Сижу в спальне, докуриваю приныканный косячок, дым в форточку. Я, конечно, только недавно от тебя, а твоя мама нас накормила вкуснейшими сосисками и жареной картошкой, умереть не встать! Но на подоконнике у меня как раз лежит открытый пакет сластей, и я то вдыхаю дым, то набиваю рот мармеладом. Нет, я не голодная, но знаешь, сочетать курево и еду — в этом что-то есть, никогда не пробовала?
Тут лестница скрипит. Черт, думаю, это мама. Быстро затягиваюсь, выбрасываю остаток косячка в окно — все равно почти скурила, — выпускаю туда же тонкую струйку дыма и поскорее спрыгиваю с подоконника. Ну, уж как получается, тушка-то у меня еще та. Едва успеваю плюхнуться на кровать, как дверь в спальню распахивается и входит мама. Как всегда, без стука и вообще.
Я в семье не одна. Хотя порой чувствую себя именно так. Брат на десять лет старше меня, сестра — на двенадцать, у них обоих давно уже своя жизнь. Я получилась незапланированной. Уверена, мама думала, что вот у них полная семья, "план выполнен" — и тут вдруг родилась я. Такое ощущение, что Максу и Эрике она отдала все, что могла. Иные в ее возрасте уже на пенсии; она продолжает работать в больнице, и труд это нелегкий. Я пытаюсь не забывать об этом, даже когда она меня совсем достает; но право, нервы у меня не железные.
— Шерил, шоколад предназначался не тебе! Ты и так толстая, так еще и обжираешься перед сном!
Позвоночник у меня напрягается, плечи сами собой расправляются.
— Какой шоколад?
Хотя понятно какой, большая коробка "орешков" молочного шоколада на столе. Я задумалась и сама не заметила, насколько к ней приложилась.
— "Какой шоколад, какой шоколад" — хамить она мне еще будет, — быстро отвечает мама, словно ожидала этих слов, — Шерил, тебе уже почти двадцать лет, и пора бы тебе как следует задуматься над своей жизнью. А не только дымить сигаретами и жрать в три горла!
Прикусываю губу и быстро изобретаю байку, чтобы походила на правду, а заодно и понравилась ей.
— Мам, я ужинала сегодня у подруги, и пыталась следить за собой, ну, знаешь, чтобы не переедать, ты же мне все время это говоришь… пришла домой немного голодная, вот и...
Щеки ее краснеют от ярости. Не купилась, понимаю я.
— Пыталась следить за собой? Я что, по-твоему, вчера на свет родилась? — Переступает порог, в два шага оказывается прямо перед моей кроватью, руки в бедра, глаза искрят. — Ты же ужинала с этой жирной коровой Мелани, а как они там едят — я видела! И ты слишком много времени с ней проводишь, ты даже стала на нее похожа! — Подходит к изголовью, у меня сердце замирает. — Кстати, мне кажется, этот свитер носила Мелани?
— Она из него выросла… — объясняю я.
— Зато ты до него доросла. О да, вижу! — Палец ее вдруг упирается в мой живот, прямо в район желудка; я от неожиданности подскакиваю на месте.
С отвращением она закатывает подол моего свитера вверх. Из-под ткани выкатывается большая мягкая складка плоти, которая нависает над поясом моих удобных спортивок. Глаза ее сужаются от ярости, а ведь она не знает, насколько я в последнее время поправилась...
— Шерил, — шепот похож на шипение разъяренной гадюки, — мне даже незачем доставать весы. Ты… ты разжирела, Шерил. Безбожно разжирела.
Вырываю свитер у нее из рук и скрываю под ним свои бледные жиры. Щеки у меня пылают. Она отступает, взгляд все еще сосредоточен у меня на животе, а потом медленно скользит по комнате — мои глаза поворачиваются следом — и останавливается на подоконнике, на полупустом пакете мармелада.
— Где ты их прячешь? — скрипит она.
— Какая нахрен разница, — отвечаю я, безразлично созерцая бледно-голубое покрывало на вешалке.
Обычно после этого следует долгая мораль, потом она спускается вниз и продолжает там метать громы и молнии еще пару часов. Сейчас — нет, думаю, до нее наконец доходит, здесь и сейчас, что эту битву ей никогда не выиграть. А значит, давно назревший разговор наконец должен состояться.
— Шерил, ты уже носишь шматье Мелани. Она весит как два чертовых бегемота, и ты ненамного от нее отстала. Ты жирная и не можешь держать себя в руках.
Вспоминаю тебя, Мелани. Какая ты добрая и рассудительная. Лучшая подруга, всегда и во всем. А если ты толстая, так что? Или я? Почему моя мама должна быть такой сукой?
Молчу. Смотрю на покрывало.
— Я сдаюсь, — говорит она, явно глубоко взбешенная, но голос ее на низшей границе воя. — С Эрикой подобных проблем у меня никогда не бывало...
На этот раз я отвечаю, резко и глядя прямо на нее.
— Меня это не колышет! Макс и Эрик, Макс и Эрика, Макс и гребаная Эрика! — вскакиваю с кровати, глаза в глаза. — Да, я не Макс и не Эрика, черт побери! Я не такая умная, как они, я не такая паинька, как они, и вообще я не такая, как они!
— Не говори со мной так.
Сказано неожиданно мягко, словно я ее удивила. И судя по взгляду — так и есть. А мне уже плевать.
— А ты, как ты говорила со мной последние десять гребаных лет? С четвертого класса ты каждую неделю таскала меня на весы и обыскивала всю комнату в поисках заначек съестного! Да, мама, я толстая. Если хочешь, жирная. И не намерена становиться другой, черт его дери!
— Тогда — вон.
Она почти шепчет. Все эти годы, все эти бесконечные шпыняния насчет моего веса, внешнего вида, привычек, всего, что выбрала для себя я… Я-то думала, будут вопли и истерики.
А закончилось все шепотом.
Больше нам сказать друг другу нечего. Хватаю куртку, в которой прячу весь свой курительный набор, и ухожу. Спускаюсь по лестнице. Разворачиваюсь. Она так и стоит соляным столпом, не пошевелившись. Думаю, так оно и будет еще несколько часов.
Я должна бы чувствовать горечь, страх, обиду. Но на самом деле я, что странно, чувствую только голод.
И иду к той единственной персоне, которая, я точно знаю, меня поймет.

К концу рассказа Шерил уже скорее рассерженная, чем заплаканная. Заново пережила все противостояние, и снова приняла все то же решение. Я пока добываю из кармана ее брошенной на диван куртки курево — благо где она там все прячет, я давно в курсе — и сворачиваю ей косячок, пусть успокоится. По куреву Шерил профи, я так, разве что балуюсь иногда, но на то, чтобы свернуть сигаретку, моих навыков хватает.
Вручаю косячок ей, вроде как "трубкой мира". Срабатывает; яростная маска пропадает с ее лица, уступая место легкой улыбке.
— Шерил, все будет хорошо. Мама тебя обожает, и конечно же разрешит тебе остаться у нас, — мягко говорю я. — Давай-ка перекусим и пойдем спать, а с ней уже поговорим утром.
Шерил молча кивает, глубоко затягивается, еще раз и еще, потом передает косячок мне. Слезы на ее щеках уже высохли, да и коробка с мороженым под разговор опустела. Пыхаю косячком за компанию, встаю и топаю на кухню.
Так, что тут у нас есть? Молоко, овсяные хлопья, лимонная меренга, два последних пакета кексов. Загружаю на поднос; мы сидим на противоположных уголках уютного безразмерного дивана, съестное между нами. Шерил выговорилась и теперь просто жует. После косячка нас обеих пробивает на жор, как с травкой и бывает; Шерил права, что-то в этом сочетании есть… особенное. В зомбоящике крутятся мультики, а мы поедаем кексы, макая их в сладкий чай; когда же кексы заканчиваются, делим меренгу пополам, а слопав ее, опустошаем чашки с хлопьми и шоколадным молоком, одну за другой...
Высыпаю остатки хлопьев в чашку и вижу, что Шерил отрубилась. Вот и хорошо, я и сама как раз в состоянии "предельной сытости", иначе говоря, даже мой бездонный желудок сообщает, что на сегодня хватит. Выключаю телевизор, накрываю Шерил пледом. Хлопья с молоком булькают в моем переполненном желудке при каждом движении. Потрясающее ощущение. В два длинных глотка допиваю последнюю чашку и отключаюсь.

На рассвете меня будит мама. Не специально, просто она взялась за выпечку, а этот аромат и мертвого поднимет. Так, судя по запаху, в духовке сразу два вида вкусностей, ну, булочки с корицей — очевидно, а второе что? А, ну да, песочное печенье. Улыбаюсь, а живот согласно урчит. Уж не знаю почему, но в последнее время я всегда просыпаюсь дико голодная.
Шерил все еще спит рядом со мной. Вспоминаю, что было ночью — ой, тут же остатки нашей полуночной "трапезы", надо бы убрать. Осматриваюсь — пусто. Видимо, мама позаботилась. Она просто чудо.
Зов желудка вынуждает меня подняться и проследовать к источнику корично-печенных ароматов, иначе говоря, на кухню.
— Доброе утро, детка, — говорит мама, — хорошо спала?
— Да, спасибо. — Углядев большую миску с творожной глазурью для булочек, немедленно беру ложку. Ох… мамина глазурь — просто прелесть, сытная, нежная, воодушевляющая. Мама не возражает, когда в плане такая вот глазурь или начинка, она всегда делает чуть больше, чем нужно, чтобы я могла перехватить несколько ложек, пока выпечка подрумянивается в духовке. Мама сама заботливость и предусмотрительность. Не то что у Шерил...
Поглощая великолепную глазурь, рассказываю маме, что случилось у Шерил. Она хмурится, особенно услышав мой пересказ слов ее родительницы, и когда я заканчиваю — мне даже не нужно задавать вопрос, может ли моя подруга пока остаться у нас.
— Ну конечно же Шерил будет жить у нас, пока сама этого хочет. Она хорошая девочка, она нам как родная, и конечно же ей незачем жить там, где к ней так вот относятся.
Вылизываю ложку и благодарно киваю.
— Я и надеялась, что ты так скажешь, мам.
Возвращаюсь обратно и снова заваливаюсь на диван, подремать еще чуток. Желудок, "смазанный" глазурью, чуть поутих, и вообще я не привыкла вставать до зари.
Где-то час спустя меня будит Шерил, ухмылка до ушей.
— Мелани, Джой сказала, что я могу жить тут с тобой сколько захочу!
— Знаю, — зеваю я и потягиваюсь, отчего из-под майки выкатывается складка мягкой плоти.
Судя по запаху, в кухне прибавилось еды. Ветчина, сардельки… ну да, мама решила устроить праздник "добро пожаловать, Шерил" и накрыть стол как следует. Она такая.
Включаем радио, находим музыку посимпатичнее, а мама тем временем накрывает стол в столовой — обычно мы этой комнатой не пользуемся, только в особых случаях. Глаза у мамы блестят, когда она торжественно вносит чайник и три кружки; кажется, она сейчас будет демонстрировать — специально для Шерил, — "как принято у нас в семье". Вопрос престижа, можно сказать. Ей нравится проявлять заботу о других, а тут под рукой Шерил, которая как раз в этом нуждается. В общем, одно к одному.
Мы обмениваемся понимающими улыбками. Последние пару лет мы вслух гадали, не выставят ли Шерил однажды из-под родного крова. Именно за эти пару лет Шерил заметно поправилась. Она и раньше в общем тростинкой не
была, но где-то к ее восемнадцати годам стало ясно, что мать Шерил полностью утратила прежнее свое влияние на ход вещей (и не только по части габаритов нелюбимой дочери). И все-таки я рада тому, как все обернулось. По нервам Шерил изрядно потоптались, а здесь… здесь ей будет хорошо, уверена.
— Шерил, ты жареное любишь? — спрашивает мама.
— О, Джой, конечно! Если можно.
Мама смеется и гладит ее по плечу.
— Конечно, можно, вам двоим с верхом хватит.
Я наливаю нам всем чаю, а мама возвращается на кухню.
— Дико проголодалась, — бормочет Шерил, пригубив чай. — Наверное, от расстройства...
— Ничего, дело поправимое, — с уверенностью улыбаюсь я.
Мама вносит первый поднос, нагруженый ветчиной, колбасками и кусками кровянки. Ну ничего себе! Ветчины тут три, а то и четыре пакета, и примерно две дюжины сарделек, плавающих в остатках жира, прямо со сковороды.
— Ого!.. — выдыхает Шерил, не может оторвать глаз от ветчины.
— Налетай, — отвечаю я, быстро сцапав щипцами несколько ломтей прямо с подноса. Шерил накалывает на вилку сардельку и перекладывает к себе в тарелку.
— Да не стесняйся ты, — хихикаю я, — а то мы не знаем, сколько ты обычно съедаешь!
Шерил улыбается и переправляет на тарелку еще четыре сардельки, а следом еще ветчины.
Мама тем временем приносит следующий поднос, нагруженный зразами и картофельными вафлями. Я тем временем, сцапав большой ломоть хлеба, решаю сделать себе капитальный бутерброд — намазываю на хлеб масло слоем чуть не в сантиметр, выкладываю пяток ломтей ветчины и пару сарделек, а сверху обильно поливаю бурым соусом. Вонзив зубы в это великолепие, постанываю от удовольствия, не могу сдержаться — так вкусно! Прожевав, немедленно вгрызаюсь снова, очень уж не терпится, да и пока мы так вот ждем, я уже успеваю проголодаться. Раздвигаю ноги, пусть живот свисает между бедер. Так оно удобнее.
Мысль о бутерброде с ветчиной Шерил понравилась, но она занята, перегружает к себе на тарелку картофельные вафли и зразы. Я-то люблю есть "прямо с подноса", Шерил предпочитает сперва набрать полную тарелку. Доедаю бутерброд, она тем временем уписывает зразы.
— Возьму, пожалуй, этих, — замечаю я, нагребая себе на тарелку картофельных блюд. Накалываю картофельную вафлю, хрустко зажаренную, и целиком отправляю в рот. Само совершенство!..
А на столе появляются все новые блюда. Печеные бобы, немного жареных грибов с помидорами (эти уважает только мама, потому и немного), гренки, жаренные в жире от ветчины и сарделек… Поглощаем пищу почти молча. Мама берет себе пару ломтиков ветчины и три штучки зраз. Нагребаю ложкой себе горку печеных бобов поверх той дюжины зраз, что лежит у меня в тарелке, и обильно поливаю их томатным соусом. Шерил, отпив глоток чая, набирает себе "всего и побольше". Я делаю себе еще один громадный бутерброд, на сей раз с сардельками и картофельными вафлями; вонзаю в него зубы, по обоим моим подбородкам скатываются капли растаявшего масла...
Час спустя на столе мало что остается. Я откидываюсь на спинку кресла, тихо икнув. Шерил молча смотрит на меня через стол, левая рука оглаживает живот — несомненно, пытаясь слегка уменьшить давление разбухшего желудка. Пытается вдохнуть. Улыбается.
— Очень вкусно, — сообщаю я маме.
— Спасибо, родная, — кивает она, потянувшись за ритуальной утренней сигаретой. — Там в кухне есть еще печенье, хочешь?
Места в желудке, конечно, нет, но это же не повод отказываться? Киваю, а у Шерил глаза на лоб лезут от одной мысли — как, еще еда?..
— Ну разве что немного… — бормочет она, а мама тем временем встает и убирает наши тарелки.
Еще полчаса. Минус пол-подноса печенья и не знаю уж сколько чашек чая. Тут уже и я сдаюсь. Вся в испарине, растекаюсь по креслу, живот разбух и твердит "не могу больше", майка задралась сантиметров на пять.
— Нет, столько жрать нельзя, — жалуется Шерил, обеими руками обхватив раздувшийся живот. — Но я правда не хочу обижать твою маму, и...
— И она готовит так, что не оторвешься, знаю, — соглашаюсь я.
Мама уже минут двадцать как ушла, в душ и переодеться. Мы молча сидим, вернее, полулежим за столом.
— Косячок бы сейчас, — говорит Шерил, — но...
Ее курительный набор лежит на кофейном столике в двух шагах. Но для нас сейчас все, до чего не дотянуться рукой — все одно, что на луне.
— Что… — она громко икает, — что ты собиралась делать сегодня, Мел?
— Именно то, на что ты сейчас смотришь, — шучу я. Особых планов у меня нет. — Наверное, проедемся в город, поможем маме с покупками, если ты не против? Заодно и тебе что-нибудь нужное прихватим.
Глаза ее расширяются.
— Сейчас?.. Нет, пр

0
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...