Клементина

Клементина
(Clementine)


Госпожа Алоизия фон Ноттхаффт пребывала в глубочайшем разочаровании. Несмотря на все ее усилия, потенциальный соискатель руки ее дочери Клементины покинул их кров и возвращаться не намеревался. Приданое, хотя семейное состояние оставляло желать лучшего, было достойным для любого равнородного брака. И в том, что от Клементины фон Ноттхаффт сбежал уже пятый жених, виновата была она сама. Ее безудержное пристрастие к лакомствам. Молодой фон Кронненберг счел девицу слишком толстой, о чем и заявил со всей возможной вежливостью, но совершенно недвусмысленно.
И увы, Алоизия мысленно это мнение вполне разделяла. За последние три года сложение ее дочери превзошло рубежи обычной упитанности. Хороший аппетит и безудержная страсть к сладостям в сочетании с домашней заботой и уютом значительно увеличили ее отприродные округлости, присущие женскому полу.
— Ты что, не могла сдержать свое вечное обжорство хотя бы до свадьбы? Потом уже неважно, насколько ты растолстеешь!
В глазах у Клементины стояли слезы.
Вместо дочери ответил Гвидо фон Ноттхаффт, супруг Алоизии:
— Если бы ты, дорогая, не столь усердно тратила мои доходы, возможно, приданое Клементины стало бы более убедительным доводом для молодых людей.
И это тоже было правдой. Расточительность Алоизии привела к тому, что некогда солидное состояние Ноттхаффтов пребывало в плачевном виде. Придя в окончательное расстройство, Алоизия поспешно сбежала в спальное крыло. Гвидо фон Ноттхаффт удалился в библиотеку, а Клементина осталась в своих покоях и продолжала тихо плакать.
Постучав, в комнату вошла служанка.
— Я унесу торт, барышня?
Клементина покосилась на блюдо с десертом, к которому никто почти и не притрагивался. И недолго думая ответила:
— Не сейчас. Погоди немного, я потом тебя вызову. А пока, — девушка понизила голос, — ослабь-ка мне корсет.
Через час Алоизия несколько успокоилась и, вернувшись в покои дочери, нашла ее в куда лучшем состоянии. Слуги убрали остатки трапезы и переменили скатерть. Вот разве что сама Клементина показалась матери несколько круглее прежнего.

Клементину фон Ноттхаффт, барышню из низшей знати, природа одарила роскошными кудрями цвета бледного золота, голубыми глазами, ангельскими очертаниями лица и пухлыми розовыми губками. Она была жизнерадостным ребенком, который хорошо кушал и перемещался по просторному особняку Ноттхаффтов со скоростью перепуганной кошки, так что ловили ее порой всем штатом прислуги. Со временем ей внушили, как должно вести себя юной даме, научили играть на арфе, а клавесин Клементина освоила самостоятельно. Девушка свободно говорила по-французски, умела ткать и вышивать, охотно и много читала, и лет до пятнадцати считалась в обществе завидной партией. Госпожа Алоизия была рада — бурная энергия дочери направлена в спокойное русло и она занята достойными делами. Однако в "спокойном русле" семейного уюта и удобств хороший аппетит Клементины вскоре перешел в склонность к чревоугодию, и радость матери таяла с каждым месяцем. Сперва Алоизия любовалась растущими округлостями дочери, пышный бюст и широкие чресла придавали ей вид здоровой женщины, прекрасно приспособленной к выполнению главного женского предназначения. Но чем дальше, тем обильнее становились стати Клементины, и за неполные два года она переросла все мыслимые пределы "упитанной", "пухленькой", и "пышнотелой", перейдя в совершенно неприличное для незамужней барышни сословие "толстухи".
В таком положении подобрать дочери достойного супруга стало куда труднее, и госпожа Алоизия решила посадить ее на диету. Сладости в доме объявили под запретом, съестное было под строгим надзором. Нельзя сказать, что Клементина заметно похудела, но по крайней мере прекратила поправляться, и более полугода — впервые со своего шестнадцатого дня рождения — юная барышня могла без переделки носить одни и те же платья.
Одновремено с этим госпожа Алоизия выполняла при кельнском дворе роль эмиссара Экхарда Тьорринга, графа Тьольцского, и выполнение кое-каких его секретных поручений должно было улучшить финансовое состояние дома Ноттхаффт. Граф Тьорринг, один из советников короля Баварского, подковерными махинациями способствовал своему сюзерену добыть корону Священной Римской Империи, в каковом состязании курфюрст Кельнский был его соперником — и неважно, что оба приходились друг другу братьями, в погоне за короной родственные чувства вторичны.
Гвидо фон Ноттхаффту не нравилось, что его супруга влезла в клоаку придворных интриг, однако он всю жизнь держался подальше от политики и вмешиваться не стал. Большой поклонник искусств, он вместо этого ходил с дочерью в театр и в оперу, а любимым его местом в собственном особняке была библиотека.
И когда госпожа Алоизия объявила, что его светлость курфюрст вместе с ближним двором намерен нанести визит в Мюнхен своему царственному брату, Гвидо фон Ноттхаффт оказался в смешанных чувствах. С одной стороны, он наконец-то мог какое-то время отдохнуть без железной опеки любимой супруги. С другой стороны — боялся, что она погрязнет в тамошних интригах, ибо знал за ней склонность к честолюбию и стремление к власти, которое иной раз брало верх над осторожностью и здравым смыслом. Так что сперва он решил, что поедет вместе с ней и по возможности убережет от самых опасных авантюр. Но потом дочь умоляюще на него посмотрела — и фон Ноттхаффт передумал.
И ни секунды не сожалел о том, что остался в Бонне. В особняке царило идиллическое затишье, вместе отец и дочь радовались жизни, музицировали дуэтом — она за клавесином, он с контрабасом. Клементина светилась от счастья — также и потому, что отец, в отличие от матери, не держал ее в ежовых рукавицах, и хотя сластей в особняке по-прежнему не было, но за столом девушка могла есть вволю. Что и делала. Две недели пролетели как один день.

Как-то вечером облаченный в халат Гвидо фон Ноттхаффт прогуливался по особняку. Слуга его уже отправился спать, а вот сам фон Ноттхаффт выпил днем слишком много кофе, поэтому несмотря на поздний час, желания ложиться не испытывал. Для успокоения нервов он решил заглянуть в кладовую и выпить бокальчик-другой портвейна. Но открыв дверь, он вдруг обнаружил, что бессонницей страдает не в одиночестве. На лавке сидели его дочь и служанка Марта, обе в ночных сорочках, и что-то уплетали за обе щеки.
— Это что такое? — поинтересовался он.
Перепуганные девушки вскочили, Магда изобразила виноватый вид, а вот Клементина просто взглянула на отца снизу вверх.
— Папа, прости...
— Ты же прекрасно знаешь, что мать строжайше воспретила тебе подобное!
— Да, папочка… но я так давно не пробовала ни крошки сладкого, а мне так порой хочется ну хоть самую малость, хотя бы одну конфетку...
Господин фон Ноттхаффт под ее взглядом плавился, как горячий воск.
— Могу себе представить. Ладно, пусть будет так. Пока твоей матери нет, можешь иногда заглядывать в кладовую.
Благодарный взгляд дочери вознаградил его сторицей.
— Папочка, я тебя люблю!
И привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.
Удаляясь в свои покои с бутылкой портвейна, Гвидо фон Ноттхаффт покачал головой. Отказать дочери в чем-либо он просто не мог. Не мог и сердиться на нее. В конце концов, аппетит она унаследовала от него самого. Да, в последние годы Клементина несколько округлилась, но в отличие от супруги, большой беды он в том не видел. А после недавней сцены больше не удивлялся, отчего это за последние пару недель дочка снова начала поправляться, и это после жесткой диеты Алоизии. Не будь она столь расточительна — приданое, которое Ноттхаффт выделил бы Клементине, заставило бы забыть о "чрезмерности" ее объемов самого взыскательного жениха. Надо бы повнимательные изучить счета, которые она пересылает из Мюнхена, решил он. Как раз сегодня курьер доставил целую пачку бумаг. Алоизия слишком увлекается расходами на придворную жизнь, подумал он.
А с дочкой, собственно, все стало ясно. Подговорила служанку, которая прекрасно знает, где в кладовой что укрыто, и получила возможность между трапезами перехватывать что-нибудт вкусненькое. Служанка опять же и себя при этом не забывает, то-то Марта за последние недели тоже округлилась. Ну а в отношении Клементины вполне очевидно, почему введенная Алоизией жесткая диета не имела особых успехов.
Однако делиться с супругой своими выводами господин фон Ноттхаффт не намеревался. Все уже произошло, так нечего отравлять девочке жизнь.
Наутро он решил еще раз переговорить с дочерью. Клементина вышла к завтраку, облаченная в легкое домашнее платье, и принялась поглощать яичницу с колбасками так, что за ушами трещало. Но при упитанной служанке обсуждать эту тему фон Ноттхаффт не желал, и молча наблюдал, как после яичницы девушка расправляется с большой миской сладкой каши, с полной тарелкой булочек в шоколадной глазури и с небольшой осадной башней блинчиков с мармеладом. Аппетит у Клементины, вне сомнений, был завидным.
Позавтракав, девушка счастливо выдохнула и осела на стуле, сложив руки на животе.
— Вспомнила детство? — поинтересовался Гвидо фон Ноттхаффт.
— Спасибо, папа, просто я наелась.
— Хорошо, — кивнул он и махнул служанке. — Можешь все убирать.
Дочка несколько неуклюже поднялась со стула и направилась к выходу, но строгий отцовский голос ее остановил.
— Клементина.
— Да, папа, что еще?
— Посиди, пожалуйста, со мной в библиотеке.
В библиотеке фон Ноттхаффт опустился в кресло, Клементина присела на кушетку напротив и немедленно потянулась к вазочке с орешками и печеньем, на что отец со вздернутой бровью уточнил:
— Ты ведь уже насытилась?
— Да, а что, немножко перекусить нельзя? — вопросила дочь.
— Об этом я, собственно, и собирался с тобой поговорить. Клементина, дитя мое, ты уже не ребенок. Ты достаточно взрослая, чтобы понимать, что для тебя хорошо, а что нет. И вот твоя мать полагает, что ты несколько, скажем так, чрезмерно раздалась вширь для своих лет.
Клементина перестала жевать.
— Ох, папочка, давай об этом не будем! Все эти недели без маминого надзора было так хорошо, в кои-то веки я могу кушать сколько захочу и не вставать из-за стола полуголодной!
— Ну, дитя мое, вид у тебя отнюдь не голодающий, скорее напротив. В последние годы ты изрядно округлилась. Пожалуй, даже слишком округлилась, как полагают многие молодые люди в нашем краю.
— О чем ты, папа?
Господин фон Ноттхаффт еще раз оглядел свою дочь, чьи пышные стати округлялись под просторным платьем.
— Мне не хотелось бы, чтобы ты на всю жизнь осталась старой девой. Завещать богатого наследства я тебе, увы, не могу, и ты это знаешь.
— Да, но при чем тут всякие вкусняшки? Почему я из-за какого-то наследства должна от них отказаться?
— Потому что от этих вкусняшек толстеют, дитя мое. При твоем аппетите скоро не останется желающих жениться на тебе!
— Ну уж, не такая я и толстая! — твердо заявила Клементина. — Вот Марта — да, она толстая, куда толще меня. А я — разве что несколько упитанная, но разве это плохо?
Гвидо фон Ноттхаффт против собственной воли улыбнулся. Кое в чем дочка была права, служанку Марту нынче действительно иначе как толстой и не назовешь, не погрешив против истины. А вот в остальном Клементина, пожалуй, заблуждалась, ибо свою хозяйку Магда в объеме отнюдь не превосходила. Скорее уж наоборот.
Он решил зайти с другой стороны.
— Как ты смотришь на то, чтобы вместе отправиться в город? У меня там есть кое-какие дела.
— С удовольствием, папа!
— Может, наденешь то синее платье, которое подарили в прошлом году на день рожденья?
— Разумеется, папа, как скажешь!
— Хорошо, тогда иди одевайся, увидимся позднее.
Клементина поднялась и "на прощанье" запихнула в рот еще горсточку печенья. Отец проводил взглядом ее обширные бедра. В домашнем наряде, без корсета и прочих утягивающих хитростей, пышным округлостям Клементины было вполне удобно, однако он сильно сомневался, что в синем платье, предназначенном для появления в высшем обществе, ей удастся чувствовать себя столь же свободно. Впрочем, именно в этом-то и заключался его план.
Через два часа господин фон Ноттхаффт утратил дар речи. Дочь его только что спустилась вниз, причем облаченная в синее платье. Корсет утягивал ее телеса, придавая им должную форму, но при этом заставлял их выпирать вверх и вниз, отчего пухлые плечи Клементины казались еще круглее, а внизу из-под корсета выпирали складками живот и бедра девушки. Отчего бедра выглядели заметно шире обычного. Отец покачал головой, подобного он никак не ожидал.
В экипаже его дочь заняла сразу два сидения. Идущий сзади Гвидо фон Ноттхаффт заметил, что шнурки корсета едва затянуты, однако же Клементина с трудом в него втиснулась. Усевшись напротив дочери, он не мог не заметить, насколько сильно выпирает вперед складка ее живота. Коляска подпрыгивала на брусчатой дороге, и пышные телеса девушки подпрыгивали вместе с нею. А еще отец заметил, что Клементина выглядит несколько бледнее обычного, и не только потому, что синее платье подчеркивает природную бледность кожи, а из-за корсета — девушке просто было трудно дышать. Она терпела и не жаловалась, но вскоре стало ясно, что она задыхается. Гвидо фон Ноттхаффт немедленно велел кучеру поворачивать обратно в особняк — намеченные дела подождут, — и вскоре Клементина лежала на кушетке и пыталась повернуться так, чтобы корсет не так сдавливал легкие.
— Дитя мое, сходи перемени платье. Тебе же дышать нечем!
— Да, папа, — слабо ответила девушка, — оно слишком тесное!
— Видишь, девочка моя, именно об этом я и говорил. На день рожденья оно прекрасно на тебе сидело, прошло меньше года, а ты уже так располнела.
— Папа, пожалуйста… — жалобно взглянула на него Клементина, — разве я была плохой дочерью?
— Нет, дитя мое, ничуть. Но я хочу наглядно тебе показать, на чем основан мой совет. Все это ради твоего же блага.
— И какое же благо в том, что мне нельзя больше есть то, что захочется?
— А благо в том, чтобы найти тебе достойного жениха.
— Великое благо. Да я лучше откажусь от мужа, чем от возможности наслаждаться жизнью и вкусной едой!
Гвидо фон Ноттхаффту было что на это ответить, но тут появился слуга:
— Господин мой, срочное послание от вашей супруги.
— Иди переоденься, — велел он дочери, — позднее мы продолжим этот разговор.
Взял пакет и взломал печать. Да, послание от жены. И очередная пачка счетов. От общей суммы у господина фон Ноттхаффта кровь застучала в висках, а содержание письма лишь подогрело его гнев. Особенно строки, касающиеся Клементины.
"… И поскольку я знаю, что ты никогда не прикладывал к тому особых усилий, хочу еще раз напомнить тебе о необходимости строжайше следить за диетой нашей дочери. Если она не похудеет, виноват в этом будешь ты и только ты."
Гвидо фон Ноттхаффт с трудом сдерживался. Любовь между ним и Алоизией давно остыла, а те узы приличия, какими скреплялась их семейная жизнь, были явно недостаточным поводом для подобных оскорблений, учитывая ее поведение. Так что он немедленно вызвал секретаря и разослал всем заимодавцам уведомление о том, что начиная с нынешнего дня обеспечением собственных долгов его супруга будет заниматься сама. А жене написал, что финансовое положение дома Ноттхаффт не позволяет ему и далее поддерживать расходы на придворный образ жизни и связанные с ним безумства. Добавив также, что с дочерью они прекрасно друг друга понимают, и именно поэтому он самостоятельно может позаботиться о ее нуждах.
Затем заглянул на кухню и заказал обед посытнее.
Дочь очень удивилась, не услышав от отца более ни слова насчет диеты и необходимости есть поменьше, но это удивление не помешало ей съесть столько, сколько уместилось в желудок. Гвидо фон Ноттхаффт не препятствовал ей ни словом, ни взглядом. Ни в тот день, ни в последующие. Клементина ела в свое удовольствие, однако это не мешало ей ночами на пару со служанкой совершать налеты на кладовую. Отец это видел и с мрачным удовлетворением наблюдал, как дочь с каждым днем раздается вширь. У госпожи Алоизия, определенно, будет что сказать и по этому поводу тоже. Он почти предвкушал, когда она вернется и увидит все воочию.

Госпожа Алоизия взяла засахаренную вишню, положила в рот, едва чувствуя вкус, и вздохнула. Снова в Бонне, снова в родовом особняке.
— Снова в этом убожестве, — прошептала она.
Под окном сидела ее незамужняя дочь Клементина, аккуратными стежками украшая длинную полосу полотна цветочным орнаментом. За прошедшие месяцы девушка округлилась еще заметнее. Некогда просторное домашнее платье стало ей тесновато.
— Ну и как мне подыскать этой обжоре достойного супруга?
А Клементина смотрела на вишни.
— Мама? — спросила она.
— Что? Вишен хочешь?
Клементина кивнула, мать протянула ей коробку сластей, и девушка немедленно сунула одну из ягод в рот.
— Дитя мое, будешь и дальше так продолжать, скоро лопнешь. Ты не была такой толстой, когда я уезжала в Мюнхен.
— Ты о чем? — спросила Клементина и быстро слопала еще пару вишен.
— О том самом! Четыре месяца я провела в Мюнхене, и ты поправилась еще больше! Ты слишком много ешь, дочь моя. С пятнадцати лет ты растешь исключительно вширь. Тебе следует отказаться от сладкого, потому что если ты растолстеешь еще сильнее, я даже не знаю, где и искать тебе супруга.
— Но мне так нравятся сласти!
— Да уж знаю, — бессильно отозвалась мать.
Тут в дверь постучали, появилась Марта-служанка.
— Госпожа, барышня, ужин подан.
Со всей возможной скоростью, какую только позволяло ее обильное сложение, Клементина воздвиглась на ноги и зашагала в столовую, а ее массивный задний фасад колыхался туда-сюда. Марта вынуждено отступила в сторону — вдвоем столь корпулентным грациям в дверном проеме никак было не уместиться.
Алоизия задумчиво созерцала обеих сзади. Марту наняли как раз около двух лет назад, и за это время она успела изрядно округлиться — правда, служанка с самого начала не отличалась особой стройностью. Разве не за этот самый срок Клементина превзошла все границы разумной упитанности? Возможно, эти двое в сговоре?
Надо бы за этим присмотреть...

Госпожа Алоизия фон Ноттхаффт ворвалась в особняк графа Тьорринга и пробилась на прием. С самого возвращения ее супруг запер кошелек на три замка, а счета-то оплачивать нужно, и она намеревалась получить от графа Тьорринга достойное вознаграждение за те тайные услуги, которые оказала ему в Мюнхене. Секретарь графа, Флоренц фон Фишбах, внес ее имя в книгу посетителей и вскоре пригласил в кабинет графа.
Увы, желаемого госпожа Алоизия не получила. Граф полагал, что оплате подлежит лишь выполненная работа, а результаты деятельности госпожи фон Ноттхаффт представлялись ему куда менее впечатляющими, нежели ей самой. Вся кипя от невозможности выплеснуть свою ярость, Алоизия покинула кабинет и остановилась лишь в приемной у стола секретаря. Перевела дух, оглядела молодого человека, сочла достойным и, решив получить от нынешнего визита хоть что-нибудь полезное, завела с ним беседу о своей дочери, всячески расписывая ее красоту.
И тут в приемной появился Альберт, придворный шут-карлик его светлости курфюрста. Алоизия в ужасе замерла: ее никак не должны были видеть у графа Тьорринга, или прощай вся ее шпионская деятельность, а вместе с ней и надежда получить обещанное вознаграждение. А шут задал вопрос:
— Госпожа фон Ноттхаффт, вы-то что здесь делаете?
Алоизия умела думать быстро. К счастью, тут и врать не пришлось.
— О, я просто отняла толику внимания у этого достойного молодого человека, которого надеюсь вскоре представить своей дочери. — И легонько шлепнула Флоренца фон Фишбаха по запястью. — Значит, договорились. Вам в самом ближайшем будущем пришлют приглашение в наш скромный особняк. И не нужно дорогих подарков, учтите, — игриво погрозила она пальцем, — букета и какой-нибудь корзинки сластей будет вполне достаточно. До встречи.
И она двухмачтовым бригом проплыла к двери и скрылась.

— Вообще-то мы с этой дамой не знакомы, — Флоренц оправил камзол и подвернул манжеты рукавов. — Но она действительно рассказывала о своей дочке Клементине. Красивая, должно быть, девушка.
— Если я не ошибаюсь, вы родом из-под Тьольца? — Альберт мячиком вспрыгнул на край письменного стола — сидя там, карлик приходился молодому человеку почти вровень. — Не могу судить о баварских канонах красоты, но в числе первых красавиц нашего края Клементина фон Ноттхаффт не будет никогда.
— То есть ее дочь...
— Ну скажу так, — ухмыльнулся карлик, — если сравнивать со мной, то она конечно же красивее. В остальном...
— Договаривайте уже. Что с ней не так?
— Да ничего, кроме чрезмерной любви ко всему вкусненькому. Так что объемы ее пристали скорее матери пятерых детей, но не юной девице.

Завершив работу, Флоренц фон Фишбах неторопливо шагал на постоялый двор. Было уже темно, и по пути он снова думал о том, что услышал утром.
Клементина фон Ноттхаффт. Девица с не самым богатым приданым, иначе бы ее мать не описывала красоту дочери с таким усердием — золото искупает любые недостатки. Но обширные и доходные земли в наследство Флоренцу и так предстояло получить, так что он не видел особой нужды в том, чтобы "жениться на деньгах". Вот если девушка и в остальных отношениях не хуже, можно подумать.
А из головы все не шли слова карлика "объемы, как у матери пятерых детей". Он попытался представить себе такое. И не смог.
Флоренц вспомнил первый свой визит в бордель вместе с отцом, тот предлагал ему самых свеженьких молодых шлюшек, одну за другой, а Флоренц не мог оторвать взгляда от пышнотелой, толстомясой бордель-маман, прелести которой не умещались в платье. Никогда прежде он не видел столь толстой женщины. В итоге он выбрал наименее тощую из девиц, но все время перед внутренним взором его стояла хозяйка борделя — ее массивные бедра, расплывшаяся талия и круглые пухлые руки...
Сам того не замечая, Флоренц свернул в направлении особняка фон Ноттхаффтов и очнулся буквально за пол-квартала от дома. Медленно прошел вдоль ограды, глядя на освешенные окна второго и третьего этажа, попытался тихо пробраться внутрь, но удобного лаза не обнаружил. Но любопытство его разыгралось, и ночью в видениях Флоренца присутствовали изрядно толстые, раскормленные и расплывшиеся матроны.
А наутро он велел слуге потихоньку побродить вокруг дома фон Ноттхаффтов и разузнать побольше о Клементине фон Ноттхаффт. Любопытство его, подогретое фразой карлика, достаточно разыгралось, чтобы заявиться туда самому и посмотреть на эту девицу собственными глазами, однако Флоренц знал, что даже имея устное приглашение, появляться раньше чем через неделю было бы неучтивой поспешностью. Так что лучше сдержать нетерпение и дождаться приглашения письменного, а пока — пусть Фридхельм потрудится.
— Мне всячески расписали, сколь прелестна молодая барышня Клементина фон Ноттхаффт, но если у барышни есть заметные изъяны, то я хотел бы знать об этом до визита. Можешь оказать мне любезность и разузнать о ней побольше? Выясни что сможешь, прежде всего — относительно ее внешности.
Затем был долгий и нудный день рутины в графской приемной. Вернувшись на постоялый двор, Флоренц сгорал от нетерпения и принялся расспрашивать слугу, не дожидаясь окончания ужина.
— Итак, Фридхельм, что ты сумел выяснить?
— Господин мой, самому мне Клементину фон Ноттхаффт повидать так и не удалось. Но я сумел поболтать со служанкой из дома фон Ноттхаффтов, имя ей Марта, пока провожал ее на рынок. Она девица весьма упитанная и я решил развязать ей язык с помощью купленных на рынке сластей. План удался. Красоту Клементины фон Ноттхаффт Марта описывала примерно так же, как вам — ее мать. А еще Марта провела меня в дом и показала висящий в приемной портрет молодой барышни. На портрете изображена действительно красивая девушка, здоровая, румяная и светловолосая, и во внешности ее я не нашел никаких изъянов, разве что для своих лет она несколько полновата.
— Ага, — только и сказал Флоренц фон Фишбах. — А что именно ты имеешь в виду, говоря "несколько полновата"?
— О, сударь, разумеется, я расспросил служанку — вы же знаете этих портретистов, они часто приукрашивают изображение, чтобы польстить клиенту. У девушки на портрете имелся лишний вес, с пол-пуда или чуть побольше. Служанка честно сказала, что портрету около двух лет, и с тех пор барышня стала несколько круглее. Я, словно делая ей комплипент, поинтересовался: "Так что, теперь молодая госпожа толще, чем ты?" — ведь многим женщинам нравится, когда их называют более стройными, чем на самом деле; Марта, однако, это за комплимент не приняла и ответила — нет, теперь они с барышней приблизительно одних размеров.
Флоренц фон Фишбах всплеснул руками.
— Отменная работа, Фридхельм, но не заставляй же меня мучиться ожиданием: опиши теперь эту служанку, раз сложением она схожа со своей госпожой!
— Что ж, мне представляется, что немало времени она проводит на кухне, и аппетит, с которым она уничтожала купленные мной на рынке сласти, тому порукой. Груди ее изобильны и чрево им под стать, как и обширные бедра. Узкий проем черного входа для слуг Марта заполняет собою почти целиком.
— Иными словами, ныне юная барышня куда упитаннее, нежели изображено на портрете.
— Этот вывод, сударь, напрашивается сам собою, если только служанка говорила правду, — ответил слуга.
— Благодарю, Фридхельм. Ты мне весьма помог. — И вручил ему несколько монет. — На сегодня ты свободен.
— Спасибо, сударь, вы так щедры!

Дни тянулись с удручающей медлительностью. Флоренц фон Фишбах даже завел себе обыкновение прогуливаться в районе особняка фон Ноттхаффтов, надеясь хотя бы краем глаза увидеть служанку, а то и саму барышню. Это ему не удалось, отчего нетерпение лишь разгоралось. Но вот наконец с почтой прибыло обещанное госпожой Алоизией приглашение посетить их скромный дом. Он помнил ее слова про букет и корзинку сластей, и разумеется, сладости для упитанной юной барышни фон Ноттхаффт непременно следовало прихватить в подарок — как знать, быть может, это поможет стать ей еще несколько круглее, чем сейчас. Флоренц фон Фишбах позволил себе немного потратиться и заказал у дворцового кондитера большую коробку лучших конфет. Цена его удивила, но молодой вельможа решил, что дело того стоит.

— Поторопись же! Он может прибыть в любую минуту! — кричала Алоизия фон Ноттхаффт на свою дочь, которая слишком долго возилась с одеждами и прической.
Наконец та покинула свои покои и начала спускаться по лестнице. Ох, только и могла вздохнуть госпожа фон Ноттхаффт, это платье вот-вот лопнет прямо на ней! Но переодеваться времени уже не было...

Наконец-то. Он вышел из экипажа, облаченный в лучший свой костюм, слуга распахнул перед ним двери и впустил в приемную. Минуту спустя вышла Алоизия фон Ноттхаффт и пригласила его пройти в библиотеку. Там уже ожидали отец и дочь. Флоренц прилагал все усилия, чтобы не слишком пожирать взглядом юную барышню, ибо та оправдала все его ожидания относительно упитанности. Учтиво поклонившись, краем глаза он наблюдал за ее тяжелым реверансом. Затем немедленно презентовал букет и конфеты. Большую часть беседы взяла на себя мать, но дочь также сумела вставить несколько весьма недурственных замечаний, чем приятно поразила Флоренца, равно как и искусной игрой на клавесине. Платье барышне было изрядно тесновато, и он вволю любовался (насколько это было возможно, соблюдая правила учтивости) ее пышным бюстом, круглыми руками и широкими бедрами. Покидая особняк фон Ноттхафтов два часа спустя, Флоренц был уверен, что познакомился со своей будущей супругой. А на постоялом дворе, радостный, воображал, какие же упитанные у нее ноги, если исходить из общей ширины и пропорций бедер...

Наутро его ожидал пренеприятный сюрприз. Его вызвал господин граф.
— Дорогой мой Флоренц, — проговорил фон Тьольц, — как тебе известно, госпожа Алоизия фон Ноттхаффт выполняет для меня кое-какие щекотливые поручения.
— Да, милорд.
— К сожалению, ее усилия пока не увенчались успехом; напротив, эта женщина своей бестолковостью и дерзостью ставит под угрозу мои планы — каковые, безусловно, полностью отвечают чаяниям его величества. — Экхард Тьорринг строго посмотрел на Флоренца. — Таким образом, было бы крайне огорчительно, если бы меня — или моего секретаря — что-либо явно связывало с нею.
Флоренц не собирался ничего скрывать.
— Вероятно, сударь, вам стало известно о том, что вчера я был приглашел в гости к этой госпоже. Все дело в ее дочери: она представляется мне достойной спутницей жизни.
Граф Тьорринг знаком велел молодому человеку сесть и самолично наполнил коньяком два бокала.
— Дорогой Флоренц, есть много матерей, у которых имеются хорошенькие дочки на выданье. В настоящее же время я отсоветовал бы тебе дальнейшие свидания с этим семейством. — И сделал глоток коньяка.
Флоренц осушил свой бокал, не чувствуя вкуса.
— Да, милорд. Я буду держаться от них подальше.
— Прекрасно. Можешь возвращаться к работе.
И лишь снова оказавшись за письменным столом, Флоренц осознал, в каком оказался положении. Сердце ухнуло в бездну. Вчера он познакомился с воплощенным идеалом женской красоты и готов уже был сделать ей предложение — и вот сегодня ему велено держаться от нее подальше.
А он обязан повиноваться.
Флоренц не удивился, что граф так быстро узнал о его визите к фон Ноттхаффтам. На то он в конце концов и лучший агент его величества.
И все-таки ему хотелось хотя бы издалека полюбоваться юной пышечкой Клементиной. Так что Флоренц снова велел слуге пообщаться со служанкой и сам отправился следом. Служанку он счел девицей вполне привлекательной, хотя конечно с красотой и манерами барышни фон Ноттхаффт никакого сравнения, но по крайней мере статями они действительно совпадали, Фридхельм был прав.
По распоряжению хозяина Фридхельм выяснил у служанки распорядок дня Клементины фон Ноттхаффт, и вооруженный этим знанием, Флоренц сумел несколько раз оказаться неподалеку особняка как раз в должный час, чтобы повидать свой идеал. Однажды он видел, как она с усилиями карабкается в фамильный экипаж; в другой раз — как она прогуливается в парке у особняка, и полюбовался ее медленной покачивающейся походкой. Увы, моменты эти выпадали слишком редко, и когда Флоренцу все же удавалось увидеть ее — весь вечер после этого он лежал в постели с закрытыми глазами, воображая Клементину и играя со своим дружком. Однажды заглянул в дом свиданий, где снял самую пышнотелую из местных шлюх, и оказавшись меж ее массивными ногами и стискивая складки на жирных боках, он снова закрыл глаза и подумал о Клементине...
Увы, встретиться с нею еще раз он никак не мог.

Напрасно в особняке фон Ноттхаффтов надеялись на возвращение Флоренца фон Фишбаха. Алоизия фон Ноттхаффт чрезвычайно расстроилась, что столь обходительный и достойный господин не торопится нанести им повторный визит, и заключила, что виной всему, безусловно, чрезмерная полнота ее дочери, которая, безусловно, не может понравиться молодому человеку. Она проследила, чтобы и Гвидо фон Ноттхаффт выразил Клементине схожее мнение. Но поскольку Флоренц так и не появлялся, родители посоветовали Клементине поскорее забыть о нем и заняться собой — то есть жесткой диетой.
День за днем Клементина страдала от мук голода: мать самым строжайшим образом следила за величиной порций за столом. Наблюдай она столь же строго за перемещениями служанки Марты, возможно, это помешало бы той по ночам доставлять голодающей Клементине корзинки со снедью из кладовой. В нынешней же ситуации все усилия касаемо диеты привели только к тому, что вес Клементины перестал расти.
Потихоньку приближалось рождество.

Алоизия фон Ноттхаффт, держа подмышкой любимого мопса Геркулеса, открыла дверь в парадный зал — проверить, как идет подготовка к празднеству.
— Святые угодники! — воскликнула она. — Что это такое?
Все стулья стояли на столе, а внизу на четвереньках перемещалась служанка с тряпкой, протирая паркет характерными боковыми движениями, в такт которым покачивалась ее внушительная филейная часть. Спиной к госпоже Алоизии на раскладной лестнице стояла ее дочь Клементина, и самолично украшала статую Богородицы венцом из бумажных роз. Снизу-сзади могучие бедра девушки казались еще более объемистыми, чем обычно.
— Мама! — с полным ртом скорее промычала, чем воскликнула Клементина. Прожевала, проглотила и развернулась вполоборота. — Пожалуйста, не ругайся в парадной зале при святых!
— Барышня смеет наставлять собственную мать, значит? — подошла Алоизия фон Ноттхаффт к лестнице. — А кто, интересно, позволил тебе лопать рождественские пончики до наступления празднества!
— Да я всего-то один взяла...
Но довольное лицо девушки было для матери достаточным доказательством совершенного ею налета на корзинку с сахарными фигурками, пончиками и ореховыми пряниками.
— Ах, дитя мое, ну почему ты все время объедаешься, толстея как рождественская гусыня? Как же мне подобрать тебе достойного мужа?
— А Марта рассказывала, что есть края, где изобильные телом женщины очень ценятся...
Служанка замерла. Так вот, значит, откуда ветер дует...
— Где ты только набралась подобных глупостей?
— Но, госпожа, это правда. Мой брат...
— Чушь. В Леванте такое встречается, но здесь, если ты не заметила — Бонн, резиденция архиепископа Кельнского. У нас барышне совершенно неважно, как она выглядит, было бы приданое достойным. А вот если его нет, на жирный круп жениха не очень-то подманишь...
Речь госпожи фон Ноттхаффт прервал звон дверного колокольчика. Слуга доложил:
— К вам два господина, мадам.
Два господина оказались вельможами из приближенных самого курфюрста. И в четких и недвусмысленных выражениях огласили, что тайная деятельность госпожи Алоизии против его светлости подлежит беспромедлительному прекращению, а засим ей в течение недели надлежит покинуть пределы архиепископства Кельнского.
Алоизия фон Ноттхаффт замерла соляным столпом. И лишь через несколько минут прикусила нижнюю губу. Жизнь продолжалась.
— Изгнание — незавидная участь, но все лучше, чем темница… — Она медленно стиснула кулак. — Ничего, придет и мой час, и я подготовлю карты посильнее.
Вытерла глаза. Слез от нее не дождутся!
— А пока — в Баварию!
Алоизия поспешно вернулась в зал, пинком распахнув двери.
— Приготовления — закончить! Все украшения — по коробкам! Рождество отменяется.
Клементина с открытым ртом замерла, глядя на мать, но тут Алоизия обратилась прямо к ней:
— А ты пока можешь набивать пузо своими любимыми сладостями, сколько влезет. Чтобы в пути не проголодаться.
— Но, мама...
— Мы уезжаем. А теперь иди лопай, вопросы закончились!
Упрашивать Клементину не пришлось. Но вскоре мать коротко объяснила ей сложившиеся обстоятельства, и девушка, разрыдавшись, так и осталась сидеть в зале — и сквозь слезы продолжана уплетать за обе щеки пряники и пончики.
Там ее и нашел отец.
— Девочка моя, что случилось?
Рассказ, прерываемый всхлипываниями дочери, стал для Гвидо фон Ноттхаффта последней каплей.
— Алоизия! — заорал он и ринулся в покои супруги.
— Что ты себе позволяешь? — вопросила она… и осеклась, ибо в глазах всегда меланхолично-спокойного фон Ноттхаффта полыхала праведная ярость.
— Доигралась! Твои Господом проклятые придворные интриги наконец-то вышли тебе же боком! Ты опозорила всю нашу семью! Мы всегда были верными слугами курфюрста, а теперь я узнаю от дочери, что ты собираешься забрать ее с собой в Мюнхен? Так вот, не будет этого! Я не намерен оставаться покинутым в одиночестве супругом и позволить своей дочери быть приживалкой в чужом городе! — Гвидо фон Ноттхаффт был вне себя от гнева. — Нет уж, любезная моя женушка, ты сама во всем виновата — сама и расхлебывай это варево! Тебя изгнали волею его светлости — что ж, этого уже не изменить, но ни сам я, ни моя дочь к этому не имеем ни малейшего касательства! Убирайся в Мюнхен, или куда тебе будет угодно, и благодари небеса за то, что я позво

bbw
+1
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...