​Оладушки

Оладушки

(Pfannkuchen)

Откидываюсь на спинку дивана, тихо вздохнув, рука на вздувшемся животе. На пузе, оно, большое и тяжелое, выпирает там, где уже почти нет талии, и переливается через пояс. Большое и тяжелое не только пузо, я нынче вся такая. Девяносто восемь кило живого веса при моем росточке метр сорок семь — весьма немало. Я растолстела. Обожаю вкусную еду, и в последнее время ем весьма много. Обожаю, когда еды — много. Ну и пусть я толстая. Нет, не пусть — я хочу быть толстой. Хочу быть еще толще. Гораздо толще. Поэтому стараюсь есть еще больше. Передо мной — тарелка с оладушками, пухлыми и мягкими. Три я уже слопала. Но только три, осталось еще девять.

Поднимаю руку и щелкаю пальцами, дабы привлечь внимание своего жениха, который застрял на каком-то сайте. Поскольку он у меня заботливый, тут же отрывается от экрана, присаживается рядом и автоматически кладет ладонь мне на живот, ласково жмякая этот шар сала — напоминая мне, какая я нынче большая и насколько ему это нравится.

— Покорми меня, — требую я.

Он тут же берет вилку и разделяет оладушки на кусочки. Дотягивается до бутылки кленового сиропа, поливает оладьи густо-липким составом, а потом подносит бутылку к моим губам. Я послушно распахиваю варежку, и он выдавливает немного густого сиропа прямо в мой ненасытный рот.

А затем накалывает на вилку пухлый кусочек оладьи и подносит туда же. Языком и губами, которые все в сиропе, я аккуратно, стараясь не упустить ни крошки, переправляю все это внутрь и, пока жую, он уже накалывает на вилку следующий кусочек, продолжая при этом гладить мой живот. Едва успеваю проглотить, как у моих сиропных губ возникает следующий кусочек.

Так мы продолжаем какое-то время, а потом я отказываюсь открывать рот, и да, он уже в курсе, что это значит. Отложив вилку и тарелку, он приподнимает мое пузо, находит под ним пуговицу и расстегивает мои джинсы. Живот выплескивается вперед, промеж раздвинутых бедер, и я чувствую, как он, восхитительно тучный и мягкий, касается холодной кожаной обивки дивана. Он вновь поливает кусочки оладьев кленовым сиропом и потом снова выдавливает глоточек мне прямо в рот.

Как же я рада, что он не против, что я такая толстая. Как же я рада, что он обожает мои жиры. И совершенно не против моего стремления растолстеть еще больше, более того, глубоко за.

Он накалывает на вилку пухлый кусочек оладьи и подносит туда же. Языком и губами, которые все в сиропе, я аккуратно, стараясь не упустить ни крошки, переправляю все это внутрь и, пока жую, он уже накалывает на вилку следующий кусочек, продолжая при этом гладить мой живот. Едва успеваю проглотить, как у моих сиропных губ возникает следующий кусочек.

А потом я подаю знак — хватит, желудок набит. Он вновь откладывает вилку и тарелку, обеими руками берется за мое пузо снизу и принимается его раскачивать туда-сюда, выдавливая из меня громкое «ик» с лишним воздухом. А вот и местечко освободилось. Он продолжает скармливать мне оладьи, кусочек за кусочком, пухлые, пропитанные сиропом. Жую и глотаю, едва успевая дышать. Живот набит. Плотно-плотно. Но я все равно открываю рот и ем, ем и ем. Через силу. Через не могу. И вот наконец тарелка пуста, я таки сумела слопать всю дюжину оладий.

Он гладит и массирует мой большой разбухший живот, раздувшийся до максимума, заполненный теплыми пухлыми оладущками и сиропом. Перехватывает мой взгляд и спрашивает:

— Хочешь, я вотру немного лосьона в твой растущий живот, о моя круглая пышная богиня?

— Хочу мороженого, — отвечаю я.

— О да, моя круглая пышная богиня, мороженое тебе точно не повредит. — Поднимается с дивана. — Две порции, или три?