Произведения с вкраплением фидеристских сюжетов в моем советском детстве

То, что автор «Трех толстяков»  Юрия Олеши (далее- ТТ) был  далек от идей фидеризма, очевидно.

То, что   Три Толстяка  - отрицательные герои, тоже очевидно.

Просто  злые богачи в ТТ тоже  толстые.

Но, помнится, в своем далеком советском детстве  я, как тайный гейнер,  находил в эпизодах  повести  и фильма по ней  с участием Трех Толстяков   и в иллюстрациях  к этим эпизодам некоторое  удовольствие.

Понятно, что для гейнерского воображения там не фонтан.

Ну, так в 80-е годы, до Интернета, специальных фидеристских произведений  вообще не было.

Были доступны только   редкие произведения с, так сказать,  вкраплением,  фидеристской тематики (обжорство, потолстение, толстяки) — эпизоды о том, как Ламме Гудзак   раскармливал  монаха в «Тиле Уленшпигиле» Костера, мультфильмы «Спортландия»,  «Медвежуть», «Нехочуха»...

Помню, как в какой-то  повести  о Ломоносове  была  небольшая сюжетная линия, как Ломоносов назначил бурмистром  в своем имении какого-то  бедняка, худого-худого,  приехал   через год или  больше и увидел, что  бурмистр и его жена стали толстяками, ну и выяснилось, что бедняк  дорвался  и обложил односельчан поборами  

А вот нашел  эту повесть и этот эпизод - Равич Повесть о великом поморе:

… Под таким барином чухонцы* поправились, стали богатеть. Сам же Ломоносов после первого, довольно продолжительного пребывания в деревне уехал назад в Петербург и с тех пор стал наезжать редко, оставив бурмистром* Адамку Кювеляйнена, худощавого подслеповатого финна с белесыми ресницами и волосами цвета соломы. Адамка Кювеляйнен расположил его кротостью. При разговоре кланялся низко, говорил «ваша вишкоротие», ходил босой, в рваных портках, домишко имел самый худой.

«Такой человек обижать народ не будет», – решил Михаил Васильевич и с легким сердцем уехал в Петербург.

Теперь он с любопытством оглядывался по сторонам. Многие домишки осунулись, деревенская улица выглядела неприветливо. Через дорогу прогнали стадо коров, скот выглядел не ахти как. Пастух – босоногий мальчишка в длинной, до колен, рубахе, худой и бледный – остановился, глядя испуганными глазами на «драндулет» и сидевшего в нем десьянс академика.

«С чего бы сие? – подумал Михаил Васильевич. – Доходу с деревни даже и одного алтына не беру, оброк я с них снял, а не токмо прибытка, но и довольства прежнего не видно».

У самого дома встретил его Адамка Кювеляйнен, в той же рубахе и портках, что и много лет назад, однако же весьма пополневший. Теперь брюхо у него выпирало вперед, а маленькие серые глазки заплыли окончательно на толстой роже.

– С приездом, графчик, ваше вишкоротие, – сказал Адамка тонким голосом и почесал одной босой ногой другую.

Ломоносов подозрительно его осмотрел и, ни слова не говоря, вошел в дом. Затопили камин в столовой, открыли ставни и окна. В комнатах стоял нежилой воздух – пахло сосной. Из «драндулета» вынесли погребец с напитками и провизией.

Адамка прислал жену Катарину прибрать в доме и постлать барину постель. Катарина скромно постучала в дверь, вошла, поклонилась в пояс.

Михаил Васильевич взглянул на нее и ахнул. Несколько лет назад это была маленькая, невзрачная, изнуренная непосильной работой женщина. Теперь же ее и узнать нельзя было. Она сделалась румяной, круглой как шар. Волосы ее были тщательно прибраны, бархатную робу* перетягивал затейливый пояс, на ногах были сафьяновые сапожки.

«С чего бы сие?» – снова подумал десьянс академик, принимаясь ужинать. Впрочем, с дороги он сильно устал и вскоре лег спать...